27 ноября 2024 года по всей линии соприкосновения вокруг Идлиба, оплота сирийского исламизма, начались боестолкновения. Бои, которые поначалу казались лишь очередным обострением между радикальными исламистами и протурецкими боевиками с одной стороны и правительством Асада с другой, вскоре превратились в неконтролируемо развивающийся кризис. Менее чем через две недели в нем наступила неожиданная для международных наблюдателей кульминация — выживавший на протяжении 13 лет в условиях перманентной гражданской войны режим Башара Асада официально пал, а в Дамаске установилась де–факто власть исламистских террористов.
При этом в настоящий момент под джихадистским контролем находится около 65% территорий Сирии, 28% приходится на курдскую автономию под контролем Сирийских Демократических Сил, 3% удерживаются друзским Военным советом Эс–Сувайды в одноименной провинции, а часть земель до сих пор остается под прямой оккупацией иностранных сил, Турции и Израиля.
За прошедшие месяцы аналитики и военные эксперты оценили как предпосылки, так и военно–практические уроки «идлибского блицкрига» джихадистских армий. Однако времени зря не терял и дипломатический корпус. Вскоре после разгрома сторонников Асада, установить внешнеполитические связи с новым режимом поспешили как представители стран ЕС, так и дипломаты Соединенных Штатов Америки. Уже 17 декабря председатель Еврокомиссии Урсула фон дер Ляйен заявила о готовности ЕС взаимодействовать с исламистской диктатурой в деле восстановления и укрепления страны. Тогда же было заявлено о необходимости начать смягчение наложенных ещё в начале 2010–х годов санкций при условии, что «на местах будет виден реальный прогресс в мирном переходе». Не отставал и Вашингтон, чья делегация во главе с помощником госсекретаря Барбарой Лиф уже 20 декабря встретилась непосредственно с фактическим лидером, а ныне «временным президентом» Сирии аль–Джулани.
Тем не менее, в первые месяцы многие международные наблюдатели несколько скептически смотрели на перспективы подобного сближения. Причем не столько по причине неких внешнеполитических факторов, сколько по причине внутренней нестабильности новых властей. К этому прибавлялись и откровенно идеалистические воззрения отдельных либеральных аналитиков, активно пропагандировавших среди своей аудитории мифы о грядущей сирийской демократизации под руководством «прогрессивных джихадистов».
Тогда столь тенденциозный термин, сконструированный в западной медиа–среде, вызывал в обществе как минимум смешки. Однако прокатившаяся вскоре за установлением исламистской диктатуры волна массового террора привела на смену иные чувства. Ещё в декабре начали фиксироваться первые акты внесудебного насилия, в первую очередь против этнорелигиозных меньшинств Сирии: алавитов, христиан, друзов. В первых числах марта террор приобрел гораздо более массовый и упорядоченный характер. Направленный против алавитского и христианского меньшинств он вскоре приобрел очертания геноцида. Так, по самым приблизительным оценкам наблюдателей на местах жертвами исламистов к 22 марта 2025 года стали 1614 человек, при этом сотни тел остались неопознанными. Спорадические акты насилия, ограбления и похищения в рабство, продолжаются до сих пор.
Подобный «прогресс в мирном переходе» вовсе не смутил деятелей капиталистических демократий, которые продолжили интенсивно укреплять взаимоотношения с Дамаском. 14 мая президент Дональд Трамп провел встречу непосредственно с аль–Джулани, вскоре после которой было объявлено о снятии ряда санкций. Даже пренебрегая тем фактом, что новый сирийский лидер в США до сих числится особо опасным террористом. Американскому примеру недавно последовал и Евросоюз, официально снявший 28 мая с Сирии многолетние экономические санкции.
С точки зрения либерального идеализма само наличие подобной ситуации разрывает всякие шаблоны, ведь на сделку с джихадистами идут образцы так называемых демократических режимов. Однако если посмотреть на ситуацию с материалистической точки зрения, то столь живой интерес ведущих империалистических сил к разрушенной стране становится понятен.
Одним из главных факторов ценности земель нынешней Сирии, начиная с Древности, являлось их стратегическое положение в регионе. Достаточно взглянуть на карту Ближнего Востока, чтобы заметить центральное положение сирийского государства: на Севере оно граничит с Турцией и южным флангом НАТО, на юге имеется граница с американским форпостом — Израилем, на западе с Ливаном и базирующейся на его территории проиранской Хезболлой, а на востоке — с курдскими автономиями и иранской сферой влияния в Ираке. Таким образом, контроль над Дамаском дает явное военно-стратегическое преимущество. И если ранее асадистская Сирия являлась ключевым членом негласного иранского союза «Ось Сопротивления», то теперь новая исламистская Сирия предстает важнейшей связкой в антииранском союзе стран: Израиля, Турции, Азербайджана и стран Персидского залива.
Впрочем, нельзя забывать и об экономических выгодах, вытекающих из географического положения. Изначально именно через Сирию должен был проходить стратегически важный газопровод из Катара в Европу. Зародившись ещё в 2000–е годы, амбициозный турецко–катарский проект мог серьезно подорвать позиции прочих поставщиков газа. Однако отказ Башара Асада в 2009 году от подобных перспектив похоронил проект, что по мнению некоторых экспертов и послужило причиной поддержки гражданской войны извне уже в 2011 году. Весьма закономерно, что с падением старого режима в мировых СМИ вновь начала циркулировать информация о возможном возобновлении проекта, и хотя представители Катара называют эти идеи «слухами», газовая подоплека просматривается ясно.
Сирия примечательна не одной лишь географией. Не меньшую ценность для мировых сил представляет инфраструктура страны. Речь идет в первую очередь об авиабазе Хмеймим и военном порте Тартус. Эти объекты закрепились за Россией ещё в годы борьбы против международного терроризма, став важными пунктами снабжения и содержания российских сил на Ближнем Востоке. Однако после захвата власти исламистами российское присутствие, его формат и масштаб встали под вопрос. Ещё в январе исламистский режим расторг договор с российской компанией «СТГ–Инжиниринг» о совместном управлении Тартусом, а 20 мая на базу в Хмеймиме было совершено нападение банд террористов. Мало сомнений, если в итоге подобные акции давления вынудят РФ окончательно уйти из региона, то военной инфраструктурой смогут успешно воспользоваться соперничающие силы.
Наконец, большую ценность для потенциальных западных инвесторов представляют значительные природные ресурсы страны, в частности фосфаты и нефть, чья добыча была развита ещё до войны. После многолетнего конфликта в силу утечки кадров, потери контроля над рядом месторождений и утраты оборудования эти отрасли оказались разрушены, а доля Сирии в мировой нефтедобыче упала в 10 раз. Однако в нынешних условиях их потенциал может представлять определенный интерес, особенно с учетом того, что новые власти сохраняют претензии на богатые нефтью, но неподконтрольные территории северо–востока.
На заре Сирийской гражданской войны в отношение правительства Башара Асада было введено множество санкций, которые мотивировались главным образом борьбой с персоналистической диктатурой, политической монополией карманной партии БААС и военными преступлениями Дамаска. И действительно, многие из приписываемых нарушений человеческих прав, вне сомнений, имели место в тогдашней Сирии, но если именно это было реальной причиной недовольства западных стран, то что изменилось сегодня?
Посмотрим беспристрастно на останки Сирийской Арабской Республики и перед нами встанет удручающая картина:
- В стране установилась власть радикальных исламистов, многие из которых, как и сам аль–Джулани, прямо происходят из международных террористических организаций.
- По всей стране происходят бессудные грабежи и убийства, часто подкрепляемые этнорелигиозными противоречиями.
- И это не говоря о вполне организованных актах прямого геноцида против многочисленных сирийских меньшинств, которых новые власти публично обещали защищать.
В стране, медленно сползающей то ли к фундаменталистской диктатуре, то ли к простому хаосу, нет и мысли о какой–либо демократизации или «реальном прогрессе в мирном переходе». Однако это по уже понятной причине не стало преградой перед снятием санкций и установлением доверительных отношений. Как видно из всего перечисленного, политико–экономические интересы и только эти интересы имеют реальное значение для всякой современной империалистической силы.
Что характерно, касается это не только западных демократий, ведь ту же политику проводит уже несколько лет Китай на примере афганского режима. Напомним, вскоре после установления местной террористической диктатуры Пекин поспешил восстановить полноценные экономические контакты с Афганистаном, а в 2023 году и вовсе включил страну в крупнейший международный проект — Китайско–пакистанский экономический коридор. Формально «социалистический» Китай ничуть не смутили ни варварские афганские дискриминационные законы в отношение женщин, ни сама реакционная исламистская идеология со всеми вытекающими последствиями, вроде распространения религиозного фанатизма в регионе, растущей бедности и уничтожения древней культуры.