23 августа 1939 года был подписан советско–германский договор о ненападении, позже ставший известным под альтернативным названием «Пакт Молотова–Риббентропа» — по фамилиям руководителей иностранных ведомств обоих государств. Помимо открытой части, регулировавшей вопросы мирного сосуществования держав и взаимного нейтралитета на мировой арене, соглашение включало также непубличную часть, распределявшую зоны ответственности Советского Союза и Германии в Восточной Европе.
Заключение советско–германского договора по праву считается одним из поворотных моментов в европейской довоенной дипломатической истории, предотвратившим прямое столкновение между Берлином и Москвой на заре Второй мировой войны. Тем не менее идеологизированные дискуссии о сущности и обстоятельствах подписания соглашения продолжаются до сих пор. Так, деятели буржуазной науки уже неоднократно предпринимали попытки использовать сам факт существования пакта для уравнивания роли СССР и Германии в первые годы войны. Аналогичный исторический ревизионизм заметен и со стороны многих левацких группировок, старающихся провести параллели между целями сталинского режима и гитлеровской диктатуры.
Представленный материал имеет своей целью отнюдь не идеологический спор, но трезвый материалистический разбор пакта Молотова–Риббентропа. Для этого мы проанализируем не только историю довоенной дипломатической игры европейских держав, но и долгосрочные последствия советско–германского соглашения для Союза и всего мира.
Нацисты у власти, первая попытка реализации коллективной безопасности
Приход германских нацистов к власти зимой 1933 года многие западные страны, включая тогдашних гегемонов в лице Франции и Великобритании, встретили нейтрально. Несмотря на реакционную и реваншистскую риторику, высшие политические деятели Парижа и Лондона видели в Гитлере возможного партнера в вопросах европейского переустройства и сдерживания растущих социалистических настроений в условиях продолжающейся Великой депрессии.
Было бы ошибкой недооценивать, насколько сочувственно воспринимался фашизм в западных странах в то время. Так, в начале 1930–х годов в одной лишь Франции действовало более десятка крупных ультраправых политических объединений, многие из которых прямо вдохновлялись успехами германских нацистов. В Британии уже несколько лет открыто осуществлял политическую деятельность Британский союз фашистов во главе с небезызвестным Освальдом Мосли, тогда как аристократические круги охотно изучали новые гитлеровские манифесты. Вполне логично, что Германия в подобном контексте представлялась возможным партнером.
Концептуально иной подход продемонстрировал Советский Союз, перешедший к постепенной заморозке военно–политических отношений с Берлином после победы нацистов. Так, осенью 1933 года были закрыты все советско–германские центры офицерской подготовки — танковый и авиационный, а также школа химической войны. При этом советское руководство предусмотрительно воздержалось от полного разрыва отношений, сохранив ограниченное сотрудничество преимущественно в торгово–экономической сфере. Также в 1935 году на VII съезде Коминтерна в Москва была провозглашена тактика антифашистских народных фронтов, призывающая коммунистические партии всего мира идти на союз с любыми антифашистскими силами в их странах, в том числе с социал-демократами. Это являлось существенным изменением тактики коммунистов. Ранее, в 1928 году, на VI съезде Коминтерна доминировала идея борьбы с социал-демократией как с главным противником рабочего класса. Очевидная буржуазная классовая сущность социал-демократов на время была задвинута на задний план перед лицом более страшной угрозы, нависшей над миром.
Уже в конце 1933 года в высших политических залах Москвы и Парижа зародилась идея «коллективной безопасности» — системы договоров между СССР, Францией и государствами Центральной и Восточной Европы, которая сдерживала бы экспансионистские устремления Германии. Первые попытки установления советско–французского сотрудничества в этой сфере носили робкий характер, но вскоре всё изменилось всвязи с событиями 6 февраля 1934 года, когда французские ультраправые лиги предприняли неудачную попытку свержения демократического правительства и установления фашистской диктатуры. Последовавший после этого приход к власти антифашистских сил активизировал усилия по установлению системы коллективной безопасности.
Главными поборниками комплексного договора для пресечения большой войны стали советский нарком Литвинов и французский министр иностранных дел Барту. На протяжении девяти месяцев они провели несколько серий публичных переговоров, которые также включали консультации с представителями иностранных государств. По задумке Барту — консервативного, но патриотически настроенного и опытного дипломата — новое соглашение должно было включать два основных документа. Первый договор, так называемый «Восточный пакт», между Советским Союзом, Германией, странами Прибалтики, Польшей, Чехословакией и Финляндией, который утверждал бы нерушимость границ в регионе и недопустимость всякой агрессии. Второй договор — между Советским Союзом и Францией, который устанавливал бы обязательства по взаимному оказанию помощи в случае нападения на какого–либо участника обоих договоров. Успех этой международной инициативы теоретически мог в корне пресечь усилия германского империализма по развязыванию новой войны.
Однако первой попытке выстраивания системы коллективной безопасности не суждено было сбыться. Ещё во время активной проработки условий будущего соглашения Барту и Литвинов натолкнулись на упорное сопротивление со стороны не только лишь нацистского руководства, но и лидеров восточноевропейских государств. Румыния официально отказалась от участия в пакте. Правящий класс панской Польши категорически не желал как–либо сотрудничать с социалистическим Союзом, пойдя на заключение декларации о ненападении непосредственно с Берлином в том же году. Воздержалась от поддержки соглашения и Великобритания, чье мнение являлось стратегически важным для убеждения Варшавы и прибалтийских государств. Более того, в 1935 году Лондон пошел на сближение с Берлином. Тогда было заключено англо-германское морское соглашение, фактически легализовавшее возрождение ВМФ Германии. В результате к осени 1934 года среди потенциальных участников Восточного пакта остались только Советский Союз и Чехословакия, не имевшие даже общей границы. Окончательно советско–французские планы рухнули 9 октября 1934 года, когда Луи Барту и югославский король Александр I были убиты в Марселе террористом Владо Черноземским, который являлся выходцем из македонской террористической организации, активно сотрудничавшей с итальянскими и германскими фашистами. В памяти общественности это событие запомнилось как «Марсельский заговор».
Начало нацистской экспансии, политика умиротворения агрессии
Вскоре после событий во французском Марселе место погибшего Барту занял властолюбивый и оппортунистический медиамагнат Пьер Лаваль (в будущем — ведущий коллаборационист прогерманского правительства Виши). В отличие от своего предшественника, он дистанцировался от концепции коллективной обороны, предпочитая стратегию «умиротворения германской агрессии». На практике это означало политику британских и французских буржуазных элит по переориентации устремлений нацистского империализма на восток, в сторону Советского Союза.
1 марта 1935 года после проведенного плебисцита Германия аннексировала богатую углем Саарскую область, до того момента находившуюся под мандатом Лиги Наций. Беспрепятственное приобретение района, представлявшего стратегическое значение для возрождения военной промышленности, ободрило германские правящие круги, и всего спустя две недели Гитлер подписал указ о воссоздании полноценной армии. Тем не менее даже в этих условиях французские дипломаты во главе с Лавалем не проявляли инициативы в контексте предыдущих соглашений. Так, заключенный в мае того же года франко–советский договор о взаимопомощи носил во многом расплывчатый характер, а обсуждение практической стороны сотрудничества так и не состоялось.
7 марта 1936 года войска гитлеровской Германии, с молчаливого согласия Лондона и Парижа, начали ремилитаризацию Рейнской области. Подобные действия прямо нарушали основы Версальского мира, но ведущие западные державы, способные в кратчайшие сроки выставить армию более чем из 100 дивизий и флот, их проигнорировали. Английская дипломатия ограничилась туманными заявлениями, а французская выразила неубедительный протест. Аналогичным образом поступила и Польша. Единственной великой державой, решительно осудившей действия Берлина на Рейне, стал Советский Союз, который вновь призвал членов Лиги Наций к формированию системы коллективной безопасности, однако эти призывы не были услышаны.
12–13 марта 1938 года произошли события, вошедшие в историю как «аншлюс» — оккупация Австрии силами нацистской Германии. Получив в свое неограниченное пользование важнейшие промышленные районы Саара и Рейнской области, а также убедившись в лояльности западных правящих кругов, гитлеровское правительство окончательно перестало стесняться своей экспансионистской риторики. Путем политических махинаций, угроз и прямого террора Берлин добился отставки австрийского канцлера Курта Шушнига, а уже через несколько дней части германской армии заняли всю территорию Австрии. Подобный акт нарушения национального суверенитета был встречен глухим молчанием в западных столицах и активной поддержкой в Варшаве, тогда как Москва вновь выступила единственной стороной, резко осудившей происходящие события.
Логической вершиной политики умиротворения агрессии стал, безусловно, Мюнхенский сговор — соглашение глав правительств Великобритании, Франции, Италии и Германии, положившее конец независимости Чехословакии в ночь с 29 на 30 сентября 1938 года. Советский Союз ещё в самом начале кризиса выступил против удовлетворения гитлеровских претензий, прямо предложив — в соответствии с советско–чехословацким договором о взаимной помощи — направить свои войска для защиты Чехословакии. Однако подобная инициатива не нашла отклика не только в Праге, но и в Париже и Лондоне. Что касается Польши и Румынии, то их представители прямо отказались пропустить советскую армию. Как итог, к 15 марта германские войска при содействии Польши, занявшей Тешинскую область, и Венгрии расчленили Чехословакию. Собственно Чехия вошла в состав Германии в статусе протектората, а в Словакии был установлен марионеточный фашистский режим. Советские дипломаты от признания новых границ отказались.
Для понимания, насколько это событие приблизило начало полномасштабной войны, стоит упомянуть, что путем давления и угроз западные страны также принудили к фактической капитуляции чехословацкие вооруженные силы, по многим показателям вовсе не уступавшие немецкой армии. При полном развертывании численность чехословацких сил достигала 1,5 млн человек, а по общему количеству вооружений промышленно развитая Чехословакия занимала гордое первое место в мире. Преподнесение такого подарка нацистским империалистам со стороны французского и британского капитала можно сравнить разве что с прямой подготовкой к войне и предоставлением ориентира — на Восток.
В этом же году Великобритания и Франция по отдельности заключили с нацистской Германией договоры о ненападении. По свидетельствам современников, оба соглашения имели явный антисоветский подтекст, а германские дипломаты убеждали своих западных коллег о наличии экспансионистских устремлений исключительно в восточном, советском направлении. Помимо этого, в дополнение к внешнеполитическому договору Лондон и Берлин заключили так называемое «Дюссельдорфское соглашение» — картельный сговор английских и немецких монополий по разделу европейских рынков. В дальнейшем, по мере обострения политической ситуации в Европе, все перечисленные договоры и декларации окажутся под большим знаком вопроса, однако тогда, в начале 1939 года, высшие политические круги западных стран были уверены в своей полной дипломатической победе.
Реакция советской стороны на столь явное попустительство германскому реваншизму проявилась в весьма емком и содержательном докладе XVIII съезду партии. Так, в нем говорилось, что партийному руководству необходимо «соблюдать осторожность и не давать втянуть в конфликты нашу страну провокаторам войны, привыкшим загребать жар чужими руками; всемерно укреплять боевую мощь», а также поддерживать со всеми странами деловые отношения. Иными словами, озвучивались главные внешнеполитические приоритеты в рамках ключевого 1939 года: максимально дистанцироваться от вовлечения в большой конфликт, провоцируемый буржуазными элитами западных стран, при этом прагматически сохраняя дипломатические и экономические связи со всеми акторами мировой арены.
Заря мировой войны, вторая попытка реализации коллективной безопасности
Весна 1939 года быстро привнесла разочарование в политические залы Франции и Великобритании. Всего лишь через неделю после полного поглощения Чехословакии и заключения Дюссельдорфских соглашений Гитлер вновь выдвинул территориальные претензии. Однако не к Советскому Союзу, а к союзнику западных стран и соучастнику Мюнхенского сговора — панской Польше. Требования касались передачи Данцига и предоставления сухопутного коридора в Восточную Пруссию. В это же время под угрозой силы Германия отторгла от Литвы Мемельскую область (ныне — Клайпедский уезд). Польские представители ответили отказом на германские притязания, но Берлин уже не намерен был уступать.
Здесь проявился глобальный просчет англо–французской дипломатии, оказавшейся ослепленной, если так можно выразиться, «туманом капиталистической солидарности». Правящие круги Парижа и Лондона, среди которых находилось немало прямых симпатизантов германского нацизма и фашизма в целом, до самого последнего момента были уверены в договороспособности гитлеровского режима. Собственно, вся политика умиротворения агрессии строилась на предположении, что противоречия между капиталистическим Берлином и социалистической Москвой гораздо глубже, нежели таковые между немецким, британским и французским капиталами. Общим консенсусом являлось мнение, что всякое недовольство внутри буржуазной системы можно снизить за счет расчленения нового куска земли — СССР.
Однако в этой стратегии начали проявляться глубокие трещины, что продемонстрировало начало Данцигского кризиса. Нацистская Германия, получив в свое распоряжение без единого выстрела промышленность, ресурсы и оружие, более не желала сдерживать свои общеевропейские агрессивные планы. Советские дипломаты пристально следили за происходящими событиями и растущей неуверенностью среди западных держав, в частности Франции. Поэтому Москва решила предпринять последнюю попытку выстраивания системы коллективной безопасности, в этот раз при активном участии как Парижа, так и Лондона. Для СССР это представлялось прагматичным шагом, с одной стороны, для предотвращения войны, с другой — для устранения угрозы создания единого антисоветского блока.
Переговоры начались в апреле того же года, при этом с самого начала проявилось явное непонимание. Советский нарком Литвинов предлагал от лица Союза заключение всестороннего договора о коллективной безопасности, который охватывал бы все восточноевропейское пространство и имел бы равный характер для трех ключевых участников, однако западная дипломатия не проявила какого–либо энтузиазма. Британские и французские представители напротив пытались склонить СССР к предоставлению односторонних гарантий, предпочитая расплывчатые и ни к чему не обязывающие их самих формулировки.
3 мая, когда переговоры окончательно забуксовали, в Москве произошли кадровые перестановки. Литвинов был отправлен в отставку, а место наркома иностранных дел перешло к Молотову. Некоторые воспринимают это событие как первое свидетельство нарастающего недовольства советского руководства явным бездействием западных столиц.
Контакты трех держав возобновились лишь в конце мая, когда Лондон всё же решил согласиться на полноценные переговоры с Советским Союзом. Летом начались совещания по конкретным пунктам проекта англо–франко–советского договора, которые вновь вскрыли противоречия по многим вопросам. Так, западные дипломаты размывали конкретные предложения советской стороны и, казалось, были больше обеспокоены не сдерживанием Германии, а недопущением роста социалистического влияния в Восточной Европе.
Согласно ныне открытым документам, Лондон изначально воспринимал перспективу заключения любого договора с Советским Союзом не просто сомнительно, но враждебно. В июне–июле высшие политические лица Великобритании, включая премьер–министра Чемберлена и главу внешнеполитического ведомства Галифакса, неоднократно пренебрежительно отзывались о переговорах с СССР и даже высказывали желание вовсе прервать их. Для них переговоры имели смысл только как средство недопущения контактов между Москвой и Берлином и постепенного утягивания обоих в конфликт. Эти факты во многом объясняют, почему британские дипломаты перешли к откровенному торпедированию скорейшего достижения соглашения.
Помимо этого, на горизонте проявилась старая проблема в виде позиции Польши и прибалтийских государств. Даже в условиях непосредственной угрозы территориальной целостности страны со стороны Германии польские дипломаты отказывались от сотрудничества с советской властью. Схожим образом себя повели Литва, Латвия и Эстония. Местные авторитарно–консервативные и прямо фашистские режимы предпочли вместо диалога с Союзом заключить пакты о ненападении с гитлеровской Германией в 1939 году. Что касается Парижа и Лондона, то они не оказали достаточного влияния на своих восточноевропейских союзников, дабы склонить их к иному решению.
Начиная со второй половины лета, в Москве начало проявляться полное разочарование идеей заключения равного договора с затягивавшими процесс Францией и Великобританией. Переломным моментом стало решение от 5 августа о начале переговоров военных миссий трех стран в Москве. Весьма характерно, что западные представители выбрали максимально долгий путь и потому прибыли в Советский Союз лишь 11 августа. Предвосхищая дальнейшие события, Сталин в рекомендациях главе советской военной делегации Ворошилову указывал вести переговоры предельно конкретно, начиная с выяснения полномочий иностранных миссий и заканчивая обсуждением планов обороны. Действительно, на первом же заседании выяснилось, что единственной делегацией, обладающей полными полномочиями, является советская. И если французская миссия во главе с генералом Думенком ещё обладала ограниченными полномочиями, то британская во главе с малозаметным адмиралом Драксом не имела их вовсе. В дальнейшем стало ясно, что западные военные представители, в отличие от советских коллег, не могут предоставить даже реальные планы развертывания армий. С этого момента англо–франко–советские переговоры перестали иметь всякий смысл и стали носить в основном демонстративный характер.
Советско–германский договор
Параллельно описываемым событиям, начиная с июня, в Москву начали поступать по разным каналам недвусмысленные послания германской стороны о возможности заключения взаимовыгодного договора. Изначально советское руководство отнеслось к этим инициативам с осторожностью, однако по мере деградации диалога с западными державами пошло на переговоры с Берлином.
В отличие от своих франко–британских коллег, германские дипломаты готовы были обсуждать судьбу восточноевропейских режимов с учетом интересов и безопасности СССР. В частности, представители Германии предложили разделение региона на сферы ответственности. Так, Союзу отходила Бессарабия (ныне — Молдавия) и Северная Буковина, Латвия, Эстония, оккупированные Польшей земли Западной Белоруссии и Украины, а также некоторые финские территории. Подобный расклад вполне удовлетворял базовые советские требования.
На тот момент агрессивные намерения гитлеровского режима в отношении Польши уже не являлись секретом, и большинство европейских лидеров понимало, что вторжение — лишь вопрос времени. Теоретический отказ советских лидеров от соглашения с Берлином являлся бы преступной дипломатической глупостью, так как проложил бы путь абсолютно неограниченной нацистской интервенции в Восточной Европе с реальной угрозой перерастания её в большую войну с Советским Союзом уже осенью 1939 года. Опаснось подобного сценария нельзя было недооценивать, ведь в это же время (весна–осень 1939 года) советско–монгольские войска отражали у Халхин–Гола постоянные атаки японских войск. В результате наложения всех этих факторов сталинское правительство согласилось на подписание договора о ненападении, что и было оперативно сделано Молотовым и Риббентропом 23 августа.
Последствия заключения пакта
Сложно переоценить значение советско-германского договора о ненападении для международной конфигурации сил и положения Советского Союза в ней. Своевременное достижение соглашения с Берлином привело многих государственных деятелей западных государств в состояние шока и растерянности, ведь это означало полный коллапс не только политики умиротворения агрессии, но и попыток намеренного затягивания переговоров. Фактически Великобритания и Франция, а также их строптивые польские союзники остались один на один с германским «монстром», которого сами взращивали на протяжении многих лет.
Пакт Молотова-Риббентропа избавил СССР от угрозы немедленного насильственного вовлечения в войну, тем самым развязав руки Москвы на Дальнем Востоке и в Восточной Европе. Это позволило отодвинуть западную границу на несколько сотен километров, а также восточные рубежи, что имело жизненно важное значение в контексте грядущей войны. Выторгованные советской дипломатией почти два года относительно спокойного существования были использованы для наращивания военно-промышленного комплекса, переоснащения и укрепления Красной Армии.
Наконец, заключение соглашений с Советским Союзом, пусть нацистская дипломатия в тот момент это ещё не осознавала, вбило глубокий клин во взаимоотношения двух главных фашистских держав мира: Японии и Германии. Переговоры с социалистическим Союзом в момент интенсивных боевых действий на монгольской границе были расценены японскими политиками как предательство, что выразилось в череде протестов.
После этих событий Токио потерял доверие к своим германским коллегам, что параллельно с тяжелым поражением на Халхин-Голе подтолкнуло восточных лидеров к нескольким важным решениям: во-первых, отходу от плана экспансии на северном советском направлении; во-вторых, отказу от вторжения в пределы СССР уже во время Великой Отечественной войны. Вместо этого милитаристская Япония предпочла осуществить интервенцию в южном направлении. Таким образом, военные усилия фашистской Оси оказались разделены.
Становится очевидно, что пакт Молотова-Риббентропа являлся отнюдь не «оппортунистическим актом» и даже не «сговором тоталитарных систем», а закономерным итогом сложной европейской дипломатической партии. Советская дипломатия, проявившая изрядную осторожность и взвешенность, смогла полностью переиграть своих западных империалистических коллег. Как видно из анализа тогдашних событий, это было обусловлено трезвым прагматическим подходом к внешнеполитическим отношениям. Советско-германский договор по праву можно считать вершиной советского дипломатического искусства, которое заслуживает не только пристального внимания со стороны современных специалистов-международников, но и гордого отношения потомков.