Когда речь заходит об исторических перипетиях XX века, страны Прибалтики часто оказываются на периферии внимания ученых. Подобное восприятие в корне ошибочно хотя бы потому, что местные государства в силу своего географического положения на протяжении всего межвоенного периода являлись стратегическим объектом для политики всех крупных европейских игроков.
Помимо этого, без анализа государственного строя прибалтийских режимов до их поглощения Советским Союзом в 1940 году невозможно понять не только внешнеполитическую мотивацию СССР в этот период, но и корни современных политических нарративов Эстонии, Латвии и Литвы, а также их возможное будущее. Поэтому сегодня мы попытаемся ответить на несколько вопросов:
- Что из себя представляла Прибалтика с 1918 по 1940 годы?
- Что это значит для нас сегодня?
Рождение государственности и корни национализма
Возникновение современной прибалтийской государственности традиционно связывается с окончанием Первой мировой войны. До 1914 года большая часть Прибалтики входила в состав Российской империи, образуя так называемые Остзейские губернии. В этот период регион обладал особым статусом, который закреплял привилегированное положение местного меньшинства — балтийских немцев. Именно они удерживали в своих руках не только органы самоуправления, но и большинство экономических благ.
С началом большой войны железная хватка царского правительства начала стремительно слабеть. Череда военных поражений, а затем и полный развал фронта в 1918 году позволили немецким войскам полностью оккупировать Прибалтику. Стоит отметить, что кайзеровские чиновники не желали радикальных изменений: в их планах было создание в регионе ряда марионеточных режимов, включая провозглашенное Балтийское герцогство — государство, связанное с Германией личной унией и управляемое немецким балтийским дворянством, надеявшимся таким образом спасти себя от огня Октябрьской революции.
Тем не менее поражение Германской империи в войне поставило крест на этих планах. Возникшим политическим вакуумом воспользовались националистические силы из среды латышской, эстонской и литовской этнической интеллигенции, кулачества и буржуазии, провозгласившие образование новых республик. Однако и их планы были нарушены, когда свое наступление начала новообразованная Красная армия, чье продвижение вместе с растущими среди населения социалистическими настроениями вызвали панику уже не только у немецкого дворянства, но и у прибалтийских националистов. Подобные экстраординарные обстоятельства привели к образованию настоящего «Франкенштейна» — классовой коалиции местных буржуазных националистов, немецкой аристократии, остатков германских войск (фрайкора) и российских белогвардейских сил.
Объединенный общими антикоммунистическими настроениями, этот симбиотический союз пользовался большой поддержкой со стороны Антанты и ряда других стран, что стало главным фактором в войне с красными частями. После нескольких лет хаотических боевых действий Советская Россия признала независимость Эстонии, Латвии и Литвы. Из этого можно заключить, что региональные войны за независимость изначально являлись не национально-освободительными по своей сути, а антикоммунистическими и коллаборационистскими. Этот факт окажется системообразующим для международной политики и идеологической эволюции новых прибалтийских государств.
Истоки прибалтийского кризиса
Так или иначе, с приобретением независимости внутренние проблемы Прибалтики не разрешились. Несмотря на законодательно закрепленное равенство коренных народов, земля в значительной степени оставалась в руках немецких помещиков. Так, на момент 1920 года им принадлежало до 60% сельских угодий в Эстонии и до 55% обрабатываемой земли в Латвии. Несколько отличная ситуация сложилась в Литве, где традиционно немецкое присутствие было сильно ограничено, но и здесь крестьянство встретилось с неравным распределением земли и господством дворянских латифундий.
Не меньшее разочарование вызывала фантомная независимость, полученная по итогам долгой гражданской войны. Хотя на бумаге прибалтийские страны провозглашались суверенными государствами, в реальности образованные из коллаборационистов режимы полностью зависели от поддержки западных империалистических держав. Обманутые надежды, растущее этническое напряжение, а также социально-экономическая неудовлетворенность большинства населения стали благодатной почвой для расцвета ксенофобских, авторитарных и откровенно фашистских движений.
Литовский авторитаризм
Буржуазно-демократический режим просуществовал в Литве недолго. Отягощенная внутренними противоречиями, а также унизительной потерей столицы Вильнюса в войне с Польшей, молодая республика столкнулась с периодом политической нестабильности. В этих условиях свой переворот при поддержке реакционного офицерства начал готовить Литовский националистический союз, возглавляемый первым литовским президентом Антанасом Сметоной.
Планируя захват власти, националисты во многом вдохновлялись победой итальянских фашистов в 1922 году и, как ни парадоксально, установлением режима санации во враждебной Польше. 17 декабря 1926 года армия во главе с будущим нацистским коллаборационистом генералом Плехавичусом начала переворот. Вскоре нерешительное социал-демократическое правительство было свергнуто, коммунистические лидеры расстреляны, а Антанас Сметона назначен президентом с широчайшими полномочиями.
После своего прихода к власти Сметона приступил к формированию жесткого авторитарного режима. Уже в 1927 году парламент страны был распущен, а единственной законной партией стал Литовский националистический союз. Несколько позже новый порядок был закреплен в обновленной конституции, фактически узаконившей режим неограниченной персоналистской диктатуры.
Особенно тяжелый удар пришелся по литовским коммунистам, чье движение оказалось обезглавлено после националистического переворота. Также репрессиям подверглись буржуазно-демократические силы, включая изначально поддержавших Сметону христианских консерваторов.
В своей внутренней политике Сметона во многом опирался на опыт итальянского фашизма, пытаясь непоследовательно адаптировать отдельные принципы: национализм, культ «вождя нации» и воинствующий крестьянский традиционализм. Село столкнулось с аграрной реформой, перераспределившей пахотные земли, однако в остальном экономика и социум не претерпели радикальных изменений.
Нежелание Антанаса Сметоны предпринимать радикальные шаги, осложненное последствиями Великой депрессии, вскоре вошло в противоречие со взглядами военизированной организации литовских националистов — «Железный волк». Возглавляемые премьер-министром Вольдемарасом и будущим нацистским коллаборационистом генералом Кубилюнасом, эти убежденные фашисты желали полной трансформации Литвы по образцу соседней Германии. В июне 1934 года они предприняли попытку переворота, неудача которой привела к окончательному оформлению режима Сметоны как единоличной диктатуры.
Так или иначе, вечное «закручивание гаек», провозглашение нейтралитета и даже контакты с германскими соседями не смогли сохранить сметоновскую автократию. В 1940 году Советский Союз, опираясь на ранее заключенные с Берлином договоренности, выдвинул литовскому руководству ультиматум о формировании нового правительства и вводе частей Красной армии. Литовский президент не желал выполнять предъявленные требования и даже предложил оказать вооруженное сопротивление советским силам. Однако ни один член правительства не поддержал эту самоубийственную инициативу, после чего Сметона бежал из страны в Берлин. Позже опальный диктатор переехал в Соединенные Штаты, где отравился угарным газом в 1944 году.
Эстонский корпоративизм
Буржуазно-демократический строй Эстонии, в отличие от литовского, оказался более устойчивым, однако уже к началу 30-х годов столкнулся с аналогичными вызовами. Экономический кризис наряду с множеством нерешенных проблем стал источником быстрого возвышения фашистского движения «вапсов».
Возглавляемые адвокатом Артуром Сирком и генералом Андресом Ларком, вапсы брали пример с германских нацистов и не без оснований подозревались в прямом финансировании со стороны НСДАП. Предлагаемые эстонскими фашистами методы централизации политической власти и реорганизации экономической жизни были близки правящим кругам Таллина, однако открытая германофилия вызывала резкое отторжение и даже страх более умеренных политических деятелей.
В 1934 году грядущие выборы обещали стать победными для вапсов. Именно тогда глава эстонского правительства и авторитарный мыслитель Константин Пятс решил действовать на опережение, после чего совместно с генералом Лайдонером совершил государственный переворот. Пользуясь вынужденной поддержкой парламента, он был объявлен президентом-регентом. Движение вапсов подверглось разгрому. Вскоре в руках Пятса сосредоточилась вся исполнительная и законодательная власть, а парламент был де-факто распущен.
В своей внутренней политике режим Пятса опирался на опыт классического итальянского фашизма, австрофашизма Дольфуса и салазаровской Португалии. После остановки работы парламента в Эстонии сформировалась однопартийная система во главе с националистическим «Союзом Отечества», чья функция состояла в легитимизации и полной поддержке всех правительственных решений. Выборы постепенно атрофировались, в обществе возобладала цензура. Началась так называемая «эпоха безмолвия».
Подобные нововведения в полной мере соответствовали классической фашистской доктрине. По мысли Константина Пятса, политическая сфера должна была основываться на антидемократических и корпоративистских принципах, когда страной руководят не конкурирующие политические партии, а установленные правительством профессиональные корпорации/палаты. Так, уже в 1935 году были созданы Торгово-промышленная палата для городской буржуазии и Сельскохозяйственная палата для сельских капиталистов.
Схожие централизующие реформы диктатура Пятса провела в эстонской экономике. В национальном хозяйстве росла роль государства: правительство стало регулировать импорт и экспорт ключевых сельскохозяйственных товаров. Значительные средства были направлены на модернизацию промышленных предприятий и создание сети исправительно-трудовых лагерей. С подачи государства активно развивалось лояльное кооперативное движение. Страна перешла к системе государственного капитализма.
Важное место в структуре нового государства Пятса занял эстонский национализм. Так, в это время активизировалась кампания по «эстонизации» личных имен и фамилий. В государственном секторе была введена негласная дискриминация против немецкого и русского меньшинств.
Еще задолго до начала большой войны эстонский режим неоднократно сталкивался с советскими дипломатическими предложениями, например о заключении договора о ненападении. Однако вместе с другими прибалтийскими государствами пятсовская Эстония предпочитала игнорировать устремления Москвы. Ситуация резко переменилась с началом Второй мировой войны. В новых реалиях Советский Союз больше не собирался терпеть растущие прогерманские настроения, а также дипломатическое непостоянство Таллина, и перешел к ультиматумам. Лишившись всякой внешней поддержки, Константин Пятс решил не оказывать бессмысленного сопротивления и уже в июне 1940 года сложил с себя все полномочия.
Свою жизнь эстонский диктатор закончил в психиатрической больнице под Тверью, где он содержался под арестом, но медицинским процедурам не подвергался.
Латышская этнократия
Однако более всего фашистская мысль преуспела на землях Первой Латвийской республики. Латвия, некогда бывшая регионом с развитой промышленностью, утратила в ходе гражданской войны значительную часть потенциала. Постоянные эвакуации, иностранные интервенции и бегство населения оставили слабую аграрную экономику. Господство немецких помещиков в это же время лишь подогревало шовинистические настроения населения, посеянные националистическими идеологами.
Как и прочие прибалтийские режимы в начале своего пути, латвийская буржуазная демократия не отличалась устойчивостью. Мировой экономический кризис наряду с широким недовольством медленно идущей аграрной реформой нанесли последний удар по шаткому режиму. Как итог, 15 мая 1934 года премьер-министр Карлис Улманис при содействии генерала Балодиса, полиции и парамилитарных формирований «айзсаргов» произвел государственный переворот. Латвийский сейм и оппозиционные партии были распущены, конституция приостановлена, массовым арестам подверглись члены социал-демократической партии.
Улманиса по праву можно было назвать ветераном латвийской политики. Выходец из семьи зажиточных крестьян, агроном по образованию, в годы гражданской войны он стал руководителем первого временного правительства Латвии. Разругавшись с немецким фрайкором, Улманис вынужден был спасаться бегством на стоявшем на рейде британском пароходе, однако позже он вернулся и вновь вошел в политику, основав Латышский крестьянский союз. До переворота Улманис успел четырежды занять пост премьер-министра, четырежды — министра иностранных дел и дважды — министра сельского хозяйства. Этого, тем не менее, оказалось мало.
Вдохновляясь личным примером Бенито Муссолини и успехами итальянских фашистов, Карлис Улманис установил в стране однопартийную систему во главе с Крестьянским союзом. К тому моменту партия окончательно перешла на позиции фашизма и идеализированного крестьянского традиционализма. Сам Улманис был объявлен «народным вождем» и даже получил прозвище «Великий сеятель» за особое внимание к аграрному сектору.
В экономике латвийский диктатор провел ряд корпоративистских реформ. Так, Улманис взял под контроль государства 90% банков Латвии, а также многие стратегические предприятия. На смену стандартному рынку пришло государственное регулирование и монополии, что означало скатывание к классическому корпоративизму. При этом главный упор делался на сельское хозяйство, производительность которого заметно возросла. Отчасти это можно связать с завершением аграрной реформы, обеспечившей землей значительную часть ранее безземельных крестьян.
Активное государственное вмешательство в экономику, несмотря на громкие речи, обличающие капиталистическое богатство, соседствовало с личным накопительством. Так, по мнению ряда историков, за годы диктатуры Улманис стал одним из богатейших людей Латвии.
Однако главной отличительной чертой режима Улманиса стал разгул латышского национализма. Взяв на вооружение ксенофобский лозунг «Латвия для латышей», правительство начало кампанию притеснений этнических меньшинств: немцев, русских и евреев. Так, в ходе аграрной реформы земля на востоке страны часто перераспределялась в пользу этнических латышей. То же касалось раздела собственности немецких помещиков. Помимо этого, была введена дискриминация на государственной службе, из административного аппарата изгонялись все люди нелатышского происхождения.
Осознавая шаткость своего международного положения, Улманис, несмотря на свою германофобию, стремился заручиться поддержкой нацистского Берлина. 7 июня 1939 года Германия и Латвия заключили договор о ненападении, формулировки которого носили явный антисоветский характер.
Тем не менее даже подобные дипломатические реверансы не смогли изменить судьбу националистической Латвии. Заключение советско-германского пакта о ненападении поставило крест на планах Улманиса, который вскоре столкнулся с тем же советским ультиматумом, что Эстония и Литва. Однако к несчастью латвийского диктатора, в этот раз на его стороне не было ни немецких добровольцев, ни английского парохода. Улманис изначально пытался организовать сопротивление советским войскам, но эти абсурдные планы не были поддержаны членами правительства. Оставшись без поддержки, 21 июля 1940 года он официально ушел в отставку. Свои последние дни диктатор-агроном провел в ссылке в Туркменистане, где скончался от дизентерии в 1942 году.
Темное прошлое или мрачное будущее?
Как мы убедились, под влиянием мирового кризиса и тяжелых внутренних противоречий межвоенные режимы Прибалтики быстро скатились к авторитаризму и, в ряде случаев, откровенному фашизму. При этом даже с учетом широко распространенных антигерманских настроений местные диктатуры не стеснялись дипломатически заигрывать с германским нацизмом и прочими фашистскими движениями Европы того времени.
В подобных условиях действия СССР по ликвидации прибалтийских автократий и установлению народных социалистических правительств были не просто идейно оправданными, а жизненно необходимыми для обеспечения безопасности страны.
Наконец, нельзя не упомянуть широкую поддержку присоединения к Союзу со стороны прибалтийской общественности и местных коммунистических движений. После снятия жестких политических ограничений в Эстонии, Латвии и Литве разгорелись многотысячные демонстрации, подпитываемые как вышедшими из подполья коммунистами, так и уставшими от притеснений национальными меньшинствами. Результаты выборов оказались во многом предсказуемыми — в условиях распада старой политической системы коммунисты стали очевидными победителями. При этом более показательными являются показатели явки, достигавшей до 95% после долгой «эпохи молчания».
Современные прибалтийские республики сохраняют глубокие шрамы ликвидированных режимов. Латвия, Литва и Эстония открыто провозглашают свою преемственность по отношению к довоенному порядку. Эти заявления не остаются лишь на бумаге — помимо постоянного восхваления и увековечивания политики националистических диктатур, Прибалтика увидела возрождение ряда старых структур. Так, в Латвии был образован новый консервативный Латышский крестьянский союз, открыто провозгласивший себя наследником партии Карлиса Улманиса. Ныне это объединение входит в правящую коалицию.
Подобная политическая преемственность, конечно, не делает нынешние буржуазно-демократические прибалтийские режимы автоматически фашистскими. Однако именно это является базисом для современного разгула шовинизма и ксенофобии, главным образом против русского населения. Отрицание исторических истин не только обеляет темное прошлое прибалтийского национализма, но и приоткрывает дверь в гораздо более темное будущее. Лишь полный и решительный разрыв с авторитарным, фашистским и коллаборационистским прошлым способен дать альтернативу для всех народов Прибалтики.